Что делает искусство искусством — холст, рамка, галерея?
А если полотно — это стена жилого дома, и вместо кисти — баллончик краски?
А если полотно — это стена жилого дома, и вместо кисти — баллончик краски?
В Петербурге таких «картин» — сотни. Но их авторов чаще называют не художниками, а
вандалами
Питер просыпается медленно. Особенно в знойные летние дни. В такую рань не спит только солнце и коммунальщики, которые снова и снова закрашивают изрисованные за ночь стены одних и тех же домов.
Питер просыпается медленно. Особенно в знойные летние дни. В такую рань не спит только солнце и коммунальщики, которые снова и снова закрашивают изрисованные за ночь стены одних и тех же домов.
— Столько домов отремонтировали, фасады обновили — и всё изрисовано! — говорит коммунальщик Андрей, приподнимая ведро. — Бывает затишье, а бывает просто какая-то беда. Я утром выхожу, и Кронверский весь в каляках-маляках.
— Столько домов отремонтировали, фасады обновили — и всё изрисовано! — говорит коммунальщик Андрей, приподнимая ведро. — Бывает затишье, а бывает просто какая-то беда. Я утром выхожу, и Кронверский весь в каляках-маляках.
Андрей задумался.
Андрей задумался.
— А если бы были такие места, где можно рисовать? Легально?
— А если бы были такие места, где можно рисовать? Легально?
— За одну ночь? — Я немного удивилась.
— За одну ночь? — Я немного удивилась.
Они закуривают. Солнце наконец высовывается из-за крыш домов Петроградской стороны.
Они закуривают. Солнце наконец высовывается из-за крыш домов Петроградской стороны.
— Да хоть бы и были. Вот тут недалеко на Введенской скейт-парк — ребята катаются и рисуют. У них там своя тусовка, свои понятия. И Бога ради! Но прямо напротив живет мужчина, который фотографирует рисунки и постоянно отправляет жалобы в администрацию.
И мы опять по кругу: все закрашиваем, а к вечеру снова граффити появляются. И в чём тогда смысл? Только краску тратим. Ну разрисовали ребятишки, и разрисовали... В таких местах пусть молодежь развлекается.
И мы опять по кругу: все закрашиваем, а к вечеру снова граффити появляются. И в чём тогда смысл? Только краску тратим. Ну разрисовали ребятишки, и разрисовали... В таких местах пусть молодежь развлекается.
— Да хоть бы и были. Вот тут недалеко на Введенской
скейт-парк — ребята катаются и рисуют. У них там своя тусовка, свои понятия. И Бога ради! Но прямо напротив живет мужчина, который фотографирует рисунки и
постоянно отправляет жалобы в администрацию.
И мы опять по кругу: все закрашиваем, а к вечеру снова граффити появляются. И в чём тогда смысл? Только краску тратим. Ну разрисовали ребятишки, и разрисовали...
В таких местах пусть молодежь развлекается.
скейт-парк — ребята катаются и рисуют. У них там своя тусовка, свои понятия. И Бога ради! Но прямо напротив живет мужчина, который фотографирует рисунки и
постоянно отправляет жалобы в администрацию.
И мы опять по кругу: все закрашиваем, а к вечеру снова граффити появляются. И в чём тогда смысл? Только краску тратим. Ну разрисовали ребятишки, и разрисовали...
В таких местах пусть молодежь развлекается.
— Щас еще и наркоштапов этих пруд пруди. Мы всё подряд красим — уже нет времени разбираться где этот ваш стрит-арт, а где реклама наркотиков, — добавил Николай, коллега Андрея, натягивая рабочую куртку.
— Щас еще и наркоштапов этих пруд пруди. Мы всё подряд красим — уже нет времени разбираться где этот ваш стрит-арт, а где реклама наркотиков, — добавил Николай, коллега Андрея, натягивая рабочую куртку.
— Щас еще и наркоштапов этих пруд пруди. Мы всё подряд красим — уже нет времени разбираться где этот ваш стрит-арт, а где реклама наркотиков, — добавил Николай, коллега Андрея, натягивая рабочую куртку.
— За одну! А перекрашивать обратно — это всегда очень много времени и средств. Идеальную краску не подберешь.
Я на место прихожу и для каждого дома по часу набираю колер, но всё равно цвет не точь в точь получается.
Я на место прихожу и для каждого дома по часу набираю колер, но всё равно цвет не точь в точь получается.
Утро начинается не с кофе
«Вот тут рисовал Николай Super.
А тут — милиция гналась за ПТРК»
А тут — милиция гналась за ПТРК»
Молодой парень в зеленой куртке появляется у дома трех Бенуа ровно в 18: 00 — пунктуальный, как швейцарские часы. В руке — термос с чаем, в голосе — интонации то ли экскурсовода, то ли старого городского сказочника. Идет он уверенно, будто знает абсолютно все места, где прячутся самые неочевидные надписи.
Молодой парень в зеленой куртке появляется у дома трех Бенуа ровно в 18: 00 — пунктуальный, как швейцарские часы. В руке — термос с чаем, в голосе — интонации
то ли экскурсовода, то ли старого городского сказочника.
Идет он уверенно, будто знает абсолютно все места,
где прячутся самые неочевидные надписи.
то ли экскурсовода, то ли старого городского сказочника.
Идет он уверенно, будто знает абсолютно все места,
где прячутся самые неочевидные надписи.
— Почему именно здесь?
— Почему именно здесь?
— И никто тогда не мешал рисовать? — поинтересовался кто-то из группы.
— И никто тогда не мешал рисовать? — поинтересовался кто-то из группы.
— А тут был мой любимый тег «Спать бессмысленно». Его обновляли года три. Потом закрасили окончательно. Видимо, устали не спать.
— А тут был мой любимый тег «Спать бессмысленно». Его обновляли года три. Потом закрасили окончательно. Видимо, устали не спать.
— Потому что рядом — котельная «Камчатка», где по молодости работал Цой, а сейчас тут встречаются поклонники легендарного исполнителя.
— Потому что рядом — котельная «Камчатка»,
где по молодости работал Цой, а сейчас тут
встречаются поклонники легендарного исполнителя.
где по молодости работал Цой, а сейчас тут
встречаются поклонники легендарного исполнителя.
— Это портрет Цоя. Олег Лукьянов со своим проектом для продвижения урбан-фресок решил, что ему тут самое место.
— Это портрет Цоя. Олег Лукьянов со своим проектом для продвижения урбан-фресок решил, что ему тут самое место.
— Ну, как сказат... Милиция гоняла. Это сейчас
их в музеи зовут, а тогда — ночь, баллон,
и единственное желание — успеть дорисовать.
их в музеи зовут, а тогда — ночь, баллон,
и единственное желание — успеть дорисовать.
— Ну, как сказат... Милиция гоняла. Это сейчас
их в музеи зовут, а тогда — ночь, баллон,
и единственное желание — успеть дорисовать.
их в музеи зовут, а тогда — ночь, баллон,
и единственное желание — успеть дорисовать.
— А здесь ПТРК рисовал трафарет с надписью
«Скучно жить без смысла». Его потом закрасили,
но след остался — видите?
«Скучно жить без смысла». Его потом закрасили,
но след остался — видите?
— А здесь ПТРК рисовал трафарет с надписью «Скучно жить без смысла». Его потом закрасили, но след остался — видите?
Группа смеется, поправляет рюкзаки и движется вглубь дома трех Бенуа, где среди дворов-колодцев спряталась настоящая галерея стрит-арта. Семен идет во главе — быстро, как будто боится, что теги
исчезнут, если замедлиться; мы — чуть отстаем, фотографируя все на ходу.
исчезнут, если замедлиться; мы — чуть отстаем, фотографируя все на ходу.
Группа смеется, поправляет рюкзаки и движется вглубь дома трех Бенуа, где среди дворов-колодцев спряталась настоящая галерея стрит-арта. Семен идет во главе — быстро,
как будто боится, что теги исчезнут, если замедлиться;
мы — чуть отстаем, фотографируя все на ходу.
как будто боится, что теги исчезнут, если замедлиться;
мы — чуть отстаем, фотографируя все на ходу.
— Вот эти гаражи — легендарное место, — говорит он, указывая на десяток разноцветных будок в глубине улицы. — Здесь в двухтысячных рисовали Паша 183 и Кирилл Кто. Николай Super тогда только начал свой путь, набирая авторитет среди «своих».
— Вот эти гаражи — легендарное место, — говорит он, указывая на десяток разноцветных будок в глубине улицы. — Здесь в двухтысячных рисовали Паша 183 и Кирилл Кто. Николай Super тогда только начал свой путь, набирая авторитет среди «своих».
— Всем добрый вечер! Я — Семен Некрасов — ваш экскурсовод по всем злачным местам Петроградской стороны.
— Всем добрый вечер! Я — Семен Некрасов — ваш экскурсовод по всем злачным местам Петроградской стороны.
Мы доходим до глухой стены, закрашенной свежей краской.
Семен прищуривается.
Семен прищуривается.
Мы доходим до глухой стены, закрашенной свежей краской. Семен прищуривается.
Мы заходим в тупик, сбоку появляется силуэт — неясный,
но очень знакомый, словно встретился взглядом со старым другом.
но очень знакомый, словно встретился взглядом со старым другом.
Мы заходим в тупик, сбоку появляется силуэт — неясный, но очень знакомый, словно встретился взглядом со старым другом.
Мы дружно кивнули.
Мы дружно кивнули.
Мы проходим еще немного, Семен кивает на облезлую арку.
Мы проходим еще немного, Семен кивает на облезлую арку.
С Семеном по районам
подпись райтера, чаще всего псевдоним
Хранители стен
«Если на стене алфавит,
а в нем — ваша собака,
то это уже не вандализм»
а в нем — ваша собака,
то это уже не вандализм»
«Если на стене алфавит, а в нем —
ваша собака, то это уже не вандализм»
ваша собака, то это уже не вандализм»
Полина — искусствовед, научный сотрудник, и одновременно — гид по подворотням и крышам. Она идет по коридору быстро, в руках — стопка распечаток: одни — с провокациями, другие — со зверятами на стенах.
— И никто не пожаловался на изрисованные стены?
— Получается, секрет — в диалоге?
Она возвращает распечатки в папку.
— Именно. Когда художник выходит из своего творческого порыва и спрашивает обывателей: а вам как? — тогда всe начинает работать. Даже чиновники не всегда мешают. И иногда, бывает, помогают.
Мы проходим вглубь зала, и Полина показывает ещe несколько примеров стен, которые удалось согласовать с городской администрацией.
— Наоборот. Теперь все с гордостью показывают: смотрите, это наш алфавит, — улыбается Полина. — Уютно стало.
— Вот это, например, — художники из «33+1». Рисовали у детсада. Тогда была акция ко Дню защиты детей. В полдень, будто ангелочки с белыми крылышками, они спустились с крыши, чтобы оживить серые фасады. Сделали алфавит, зверушек, цифры — всё как в детских книжках. Особую ценность проекту придало участие местных жителей. Перед началом работы художники собрали мнение народа и внесли правки в эскизы — так в алфавите появилась любимица двора, собака по кличке Чаки.
— Но такие примеры мирного сосуществования — скорее счастливое совпадение, чем правило. Для многих художников самым важным в искусстве остается свобода: возможность рисковать, выходить за рамки. Не все хотят согласовывать эскизы. Так появилось четкое разделение паблик-арта и стрит-арта. Первый — легальный, понятный, часто декоративный. Второй — живой, уличный, порой непредсказуемый.
И правда — кажется, в этом дворе даже воздух стал мягче. У детворы теперь есть на что поглазеть во время прогулок. А туристы теперь специально сворачивают — заглянуть в когда-то неприметный дворик, чтобы найти ту самую Чаки и сделать фото «на память из Петербурга». Благодаря такому подходу уличное искусство перестаёт быть чем-то чужим — оно становится поводом для гордости и никто больше не ворчит на разрисованные стены.
— К паблик-арту в целом нет вопросов. Если мы говорим о тех же муралах , заранее понятно, каким будет результат. Они не будут агрессивными, злободневными, подрывающими государственные устои. Но со стрит-артом ситуация сложнее — он крайне неоднороден. Художник может плиточку на дороге вытащить и туда яблочко положить, а может написать какую-нибудь обидную штуку про правительство.
— К паблик-арту в целом нет вопросов. Если мы говорим о тех же муралах , заранее понятно, каким будет результат.
Они не будут агрессивными, злободневными, подрывающими государственные устои. Но со стрит-артом ситуация сложнее — он крайне неоднороден. Художник может плиточку на дороге вытащить и туда яблочко положить, а может написать
какую-нибудь обидную штуку про правительство.
Они не будут агрессивными, злободневными, подрывающими государственные устои. Но со стрит-артом ситуация сложнее — он крайне неоднороден. Художник может плиточку на дороге вытащить и туда яблочко положить, а может написать
какую-нибудь обидную штуку про правительство.
Мы в «Стрит-арт хранении» — звучит почти официально, даже скучно, но внутри настоящий музей того, что не вписывается в привычные всем представления об искусстве. Большая часть пространства заставлена выдвижными ящиками —
с виду обычными, но в них скрываются десятки работ: холсты с копиями легендарных граффити и муралов, трафареты, остатки арт-объектов, которые удалось сохранить. А на полках с книгами и журналами по крупицам собирается история уличного искусства.
с виду обычными, но в них скрываются десятки работ: холсты с копиями легендарных граффити и муралов, трафареты, остатки арт-объектов, которые удалось сохранить. А на полках с книгами и журналами по крупицам собирается история уличного искусства.
расписанная
стена
стена
— Вот, кстати, сегодня ездил за краской — семь с половиной тысяч оставил. Хватит максимум на два рисунка. Раньше, конечно, тоже не дешево было, но теперь — совсем цены взлетели. Не представляю, как молодые ребята сейчас выживают. Хотя... молодежи-то и особо нет. В основном только старички остались.
Мы немного молчим.
— Да-да, конечно.
— То есть ты стараешься, чтобы у людей была симпатия к твоим работам?
— Я для себя понял, что буду рисовать всю жизнь. Просто нельзя уходить в это с головой. Есть примеры людей, которые прям слишком глубоко залезли — и непонятно, кем стали.
Он кивает.
— А ты что, будешь продолжать?
— Это правда. Я часто наблюдаю за реакцией прохожих на свои работы, просто в стороне стою и смотрю — нравится им или нет. Заметил, что людям заходят цветные рисунки, особенно если там есть какой-то персонаж. Ну, например, кот Леопольд или кто-то еще добрый — тогда все прям хвалят, радуются. А вот когда просто черные буквы в спешке накиданы, то уже воспринимается как что-то чужое, точно не как искусство.
— Но ведь эти бесконечные надписи... — осторожно спрашиваю я. — Людям-то они не всегда по душе?
— Рисую с четырнадцати, — произнес он, глядя в окно. — Сейчас хочется именно процессом насладиться — не спешить, а спокойно, с чувством все прорисовать. А раньше, да, было по другому: выбежать, быстро что-то накидать на куске — и кайф словить.
Черная «Камри» дремлет на обочине где-то в переулках Петроградки. Из колонок доносятся неразборчивые строчки какого-то рэпа. На водительском кресле — Вокзар. На нем болотного цвета куртка Stone Island и темные очки, в которых отражается полупустая улица. Даже здесь, в этой вялой, ничем не угрожающей обстановке, он не спешит показывать лицо. То ли привычка постоянно скрываться, то ли просто солнце бьет в лобовое, а он не любит щуриться.
«Раньше купил баллон — словил кайф.
Теперь купил баллон — словил минус семь тысяч»
Теперь купил баллон — словил минус семь тысяч»
В машине с Вокзаром
«Если рисунок радует бабушку — это уже почти искусство»
— Сейчас же обсуждают идею меморандума: мол, создать комиссию, которая будет отслеживать уличные работы, классифицировать, решать, какие оставить, какие закрасить. Но кто будет в этой комиссии? По каким критериям будет определять, где искусство, а где бессмыслица? И главное — не теряет ли стрит-арт свою суть, когда становится санкционированным?
— Однако я замечаю, что общество стало чаще делать поправку на контекст. Например, черно-белые портреты Бодрова и Цоя от «Худграф» горожане воспринимают как искусство — даже если они появились нелегально. Люди чувствуют в них что-то свое. Когда работа вызывает отклик, она сразу воспринимается иначе, чем просто каракули на стене. Это и есть тот момент, когда граница между вандализмом и искусством начинает смещаться.
— Формально — никто. Юридически любая надпись — вандализм, — говорит он. — Есть статья, за нее предполагается штраф, а тем, кто особенно постарается и уголовка может прилететь. Но с этической стороны — вопрос сложнее. Для многих молодых людей граффити — какая-то субкультурная, но все еще художественная деятельность. В то же время для какой-нибудь ленинградской бабушки даже работы признанных художников могут казаться обычным хулиганством.
— Посмотри на Екатеринбург. Там фесты каждый год проводятся. Люди едут в Уралмаш — район, казалось бы, на отшибе, — потому что там есть работы знаменитых уличных художников. А у нас? Если что и происходит — то разово, вроде инициатив «33+1». Нашлись энтузиасты, верящие в перемены, и лояльная администрация одного района. Но это исключение. Петербург город странный: уличное искусство он вроде бы не гонит, но и к столу не сажает.
— Вместо бесплодных попыток «приручить» или совсем искоренить уличное искусство, лучше развивать паблик-арт. Поддерживать легальные проекты, фестивали, вовлекать жителей.
— Думаю, да.
— А стоит ли вообще тогда пытаться легализовать
стрит-арт? — я задумалась.
стрит-арт? — я задумалась.
— Получается, грань не в законе, а в смысле?
— А кто решает, что — искусство, а что — нет?
Мы делаем глоток кофе. За окно — поток машин и вечно бегущий куда-то город.
Официант ставит нам кофе с подтеками на кружках — идеальный для разговора про несовершенное искусство.
Он поправляет очки и смотрит в окно. Семен говорит спокойно, без трагедии в голосе. Как человек, который много лет водит по подворотням и уже ничему не удивляется.
Мы сидим в маленькой кофейне на Литейном. В зале лениво бродит джаз, капучино фырчит в кофемашине, а за окном торчит старая стена с облупленной надписью — то ли «любовь», то ли «лови», в зависимости от того, как прочитать. Столики крошечные, пространства — в обрез, но Семен садится так, чтобы ни одна дверь не осталась без надзора. У него это рефлекс — экскурсоводы, похоже, видят улицу даже сквозь стены.
Где проходит линия?
«Вот будка. Серая. Страшная.
Почему бы не превратить ее в праздник?»
Почему бы не превратить ее в праздник?»
— Ты знаешь, что сейчас часто предлагают, чтобы бороться с граффити в городе? — говорю я. — Легальные зоны для рисования. В Петербурге уже таких несколько: скейт-парк под мостом Бетанкура, котельная «Камчатка»...
— Только вот... мне кажется, граффити сейчас умирает. Когда я начинал, это была движуха.Ты себя ощущал частью местной культуры. Сейчас отвлекающих факторов слишком много: полиция жестче, условий меньше и краска дорога. А новые имена почти не появляются. Редко кто делает что-то реально интересное. Вроде как и рисуют, но это не то. Нет ощущения, что это кому-то по-настоящему важно.
— Я не раз думал: может самому выйти с предложением к администрации? Есть допустим какая-то будка — серая, страшная, никому не нужная, или на ней вообще гадости написаны. Почему бы не сделать из нее что-то красивое, чтобы всем понравилось. Можно на тему: спорт — круто, наркотики — плохо...
— Не то чтобы. Просто я не уверен, что это станет решением. Вот представь: я приложил усилия, потратил время и деньги, чтобы сделать качественный рисунок. А уже через час кто-то пришел и начерикал там какую-то фигню. Какой тогда смысл был в моей работе? — Он пару секунд помолчал, а затем продолжил. — Хотя если говорить о первых шагах, то можно было бы начать с таких пробных мест — посмотреть, что из этого вообще получится.
— Это плохой вариант?
Мы оба замолкаем. Мотор продолжает тихо гудеть, а Петроградка плавно погружается в сон.
Он замолкает и какое-то время смотрит в окно.
Вокзар немного отклонился на водительском сиденье, чтобы сесть поудобнее.
Вокзар пожимает плечами.
Питер медленно клонится к вечеру, но темнеет нехотя, как это обычно бывает летом. Рэп давно стих, остался только ровный гул мотора, а мы всё так же сидим в «Камри» и болтаем.
Пока мотор гудит
И если прислушаться, он уже говорит.
И может идеального компромисса не найти. Но пока в Петербурге есть те, кто рисует не ради разрушения, а ради диалога — у стрит-арта есть будущее. Будущее, где баллончик и кисть — не оружие, а инструменты,
с помощью которых город может заговорить.
с помощью которых город может заговорить.
И может идеального компромисса не найти. Но пока в Петербурге есть те, кто рисует не ради разрушения, а ради диалога —
у стрит-арта есть будущее. Будущее, где баллончик и кисть —
не оружие, а инструменты, с помощью которых город
может заговорить.
у стрит-арта есть будущее. Будущее, где баллончик и кисть —
не оружие, а инструменты, с помощью которых город
может заговорить.
Новое знойное утро и всё точно по расписанию: коммунальщики снова выходят на улицы — с кистями и ведрами. А стены, как обычно, не выдержали и ночи — на них свежие надписи. Некоторые глупые, некоторые — слишком правдивые.
Новое знойное утро и всё точно по расписанию: коммунальщики снова выходят на улицы — с кистями и ведрами. А стены,
как обычно, не выдержали и ночи — на них свежие надписи. Некоторые глупые, некоторые — слишком правдивые.
как обычно, не выдержали и ночи — на них свежие надписи. Некоторые глупые, некоторые — слишком правдивые.
